Странник

тяжелый деревянный крест. — Он восстал из мер­твых, он умер за меня.

—        Да, да, — согласился Павел. — А теперь ты должен умереть за него.

Центурион, ответственный за эту процедуру, имел большой опыт в подобных делах и со знанием дела вбил гвозди с большими шляпками через деревянные пластинки, чтобы избежать рваных ран, когда они примут на себя всю тяжесть его тела. Потом руки Петра привязали к дереву и пробили его запястья, а Рыбак дергался, как только что пойманная рыба. Рабы укрепили его запястья и лодыжки и взглянули на Павла для дальнейших указаний.

—        Когда все будет готово, выведите его, — ска­зал Павел.

Сделав несколько шагов, он вернулся назад, на­клонился над Петром и вытащил из своего кармана маленький нож.

—        Мне кажется, ты мне кое-что должен, — ска­зал он, отсекая тому ухо.

Бросив его на землю, Павел почесал собственное изуродованное ухо.

Петр закрыл глаза, пытаясь сопротивляться боли, которую ему причиняли. Но потом он широко от­крыл их и посмотрел на Павла с неослабевающей ненавистью.

—        Я иду к Господу моему Иисусу, и это ты у меня не отнимешь, — выдохнул он.

Павел выпрямился.

—       Не к твоему Иисусу, — проговорил он, ухо­дя. — К моему.

Нерон закончил работу, начатую Калигулой. Им­ператорская ложа, где они сидели, была самым лучшим местом в цирке. Удобные мягкие подушки заменяли мраморные сиденья, на которых мучились остальные зрители. Тень от ярких лучей солнца обес­печивала команда матросов, поднаторевших в натя­гивании парусов. Они могли в пять секунд растянуть навес над ложей императора. За ложей располагалась личная проветриваемая forica, в которой журчал фонтан. Всегда под рукой были рабы, готовые в любой момент освежить императорский горшок. Ложа располагалась на коротком конце арены, вид из нее открывался превосходный. Естественно, что наилучшая часть представления всегда разыгрыва­лась на желтом песке, прямо под ложей. Занять место на одной из шелковых подушек рядом с императо­ром было большой честью для приезжего гостя, а такие высокопоставленные придворные, как Тигил­линий и Вителлий, отмечали таким образом очеред­ной этап своей грязной карьеры. Для тех же, кто развлекал Нерона, вроде Фламмы, присутствие в ложе могло стать опасным, если это не было заслу­женной наградой.