Странник

Вот что я тебе скажу: по твоей внешности нельзя догадаться о твоем религиозном сане. Принеси жертву, и мы сможем уйти с тобой на сепа. У меня есть несколько симпатичных рабов, которые, как мне кажется, тебе понравились бы.

До ушей Клавдия доносились крики пьяной толпы:

—   Убейте неверного! Убейте его!

Клавдий тряхнул головой.

—     Я не могу, — снова сказал он. — От меня требуется, чтобы я признавал только Единого Ис­тинного Бога. Ад ожидает меня, если я отступлю.

Его отвели вниз, а толпа, увидев, что его выво­дят на арену и устанавливают высокую треногу, возликовала, и люди расселись по своим местам. Центурион опустился на свою скамью и снял руки с рукоятки меча.

Зрители сидели тихо, зачарованно глядя на свер­кающую арену. Когда Клавдия распяли на треноге, один из двух палачей, стоявших по обе стороны от него, ударил его длинным прутом. Все видели брыз­ги крови, слышали звук врезавшегося в плоть пру­та, крик неверного. Они удовлетворенно кивали, потому что боги наверняка тоже это слышали. Глот­нув вина из стоявших рядом сосудов, люди с удо­вольствием принялись досматривать кровавый спек­такль, устроенный в честь их богов.

Когда тело Клавдия, висевшее на треноге, уже

напоминало изорванный мешок, истекающий кро­вью, Симон наклонился к уху Ютементия.

— На острове есть еще один, ваша светлость, — доверительно прошептал он. — Тот, кто предводи­тельствует всеми другими грешниками. Епископ.

—   А что ты делаешь в этом проклятом месте? — с любопытством спросил Клементий. — Я здесь, потому что император послал меня сюда. Но чем. быстрее я окажусь дома, тем больше мне это понра­вится. Я соскучился по морским устрицам и фалернскому вину. Здесь едят козлятину и пьют прокис­шую дрянь. Но ты, ты — римлянин. Ты уехал отту­да, чтобы приехать сюда. Зачем?

Телесфорий уставился на арену, где люди соби­рали остатки плоти и костей, мотки кишок и клоки волос с пропитанного кровью песка. Зверей заперли в их крепкие клетки до завтрашнего дня. Взрослый лев или пантера были слишком дороги в этом отда­ленном от центра империи уголке.

—    Я служу Господу, — угрюмо сказал он. — Я сражаюсь с теми, кто пытается осквернить его свя­тое имя.

Клементий заерзал в своем кресле.