Странник

Снизу донесся нарастающий гул. Два сражающих­ся на арене гладиатора замедлили свое движение, а потом остановились, с интересом оглядывая трибу­ны и силясь понять, что там происходит. Старый центурион, сидящий рядом с проконсулом, нахму­рился.

—    Мы исповедуем Единого Бога, чьим Сыном был Иисус Христос.

—   Придержи свой язык. Я, искушенный в фило­софии человек, и так достаточно сегодня натерпел­ся от этих диких зверей, чтобы вынести еще и твою смерть. То, во что ты призываешь верить, — пред­рассудок, а не религия.

—   Зрители пьяны все до единого, — сказал Кле­ментий. — И очень, очень злы. На тебя.

Он взглянул вниз на тех, кем он правил от имени Великого Рима.

—  Греческие крестьяне, — брезгливо сказал он, — выглядят как дураки, ожидающие зверя.

—     И как ты сказал, правитель, очень злые, — подтвердил центурион. — У нас не хватит сил, что­бы справиться с ними, если они разгуляются в полную силу.

—    Послушай, твоих собратьев, которые уже на­ходятся внизу, я спасти не могу, да и не буду пытаться. Но ты — римлянин, как и я. Согласись принести жертву их богам, там внизу, на арене, где все эти греки смогут тебя увидеть. Тогда я смогу отпустить тебя. Смею тебя заверить, что нет ника­кого смысла умирать на потеху грекам.

Время пришло. Клавдий знал, что рано или по­здно это произойдет. Он облизал пересохшие губы.

—    Я не могу, — прошептал он. — Потому что мой Бог видит все, что я делаю.

Краем глаза он увидел, что Симон улыбается, и злобно продолжил:

—    Почему нас так выделяют? А как же те, ко­торые привели меня сюда? Ведь они тоже не при­носят жертву. Отправь их на арену.

—   Мы — иудеи. Мы представители законной ре­лигии. Так сказал император Антоний Пий, — со злорадством произнес Симон.

—   Да, это так. Иудеи, благодаря своей древности, являются исключением. Ты — иудей? Нет. Тогда пото­ропись. У нас слишком мало времени. Эти пьяные греки с минуты на минуту захватят ложу и сами раз­берутся с тобой, а я не хочу испачкать свою тогу твоей кровью. Принеси жертву. Я велю объявить об этом, и толпа будет счастлива. Потом ты сможешь спокойно уехать в Рим, где я с удовольствием оказал­ся бы сам.