Странник

Цефиринус явно был заинтересован в информации о развитии Церкви в Карфагене, и, следовательно, такой боль­шой провинции, как Африка. Для Тертуллиана же

было важно выяснить, развивается ли римская Церковь в том же направлении. Если карфагенские христиане были подобны утлому суденышку, плы­вущему неведомо куда, то римская Церковь уже стала большим кораблем, способным своим мощ­ным корпусом перевернуть и потопить любое дерз­кое судно, ставшее на ее пути.

Цефиринус взял несколько небольших томов со стола.

—   Клемент Александрийский преподнес мне не­сколько своих работ, — рисуясь, сказал он. — Он недавно навещал меня.

—     А-а-а, — протянул Тертуллиан, немедленно узнав эти произведения хвастливого автора. — Вер­нулся ли епископ к своим взглядам?

—    Нет, насколько мне известно.

—   Он боится умереть во славу Господа.

—     Разве не написано в Евангелии от Матфея: «Если преследуют тебя в этом городе, переберись в другой?»

Тертуллиан, что было для него нехарактерно, промолчал, решив не использовать этот момент.

—   Он всегда усердно служил Господу в Алексан­дрии. И, как все мы, епископ глубоко озабочен проблемами, стоящими перед нашей Церковью. Клементу удалось выполнить сложную задачу — обратить в ортодоксальное христианство народ, с давних пор попавший в сети гностиков и иудейских христианских сект. На этом пути перед ним вставали реальные практические опасности. Среди его паствы много высокообразованных и богатых людей, с ко­торыми Иметь дело очень тяжело, так как они судят о любом Евангелии, основываясь на своих обшир­ных знаниях в области литературы.

—   А есть ли другой путь? — с опаской спросил Тертуллиан.

—   К этой проблеме Клемент обращается в своей работе «Спасение богатого человека», — мягко про­должал Цефиринус. — В качестве основы он взял притчу о юном богаче, которому наш Господь Иисус повелел продать все, чем он владеет. Он утверждает, что Господу, который является главным Дарителем,

не свойственно обходить своей милостью тех, кто верит в него. Слова притчи, — говорит он, — допус­кают и иной смысл, кроме очевидного. И, если смотреть с этой стороны, может ли обеспеченность не быть благом?