Странник

Хвороста на берегу было достаточно. С наступлением темно­ты путешественница высекла из кресала искру, которая тут же разгорелась в сильное пламя, ок­расившее прибрежные воды в кроваво-красный цвет. В темноте Мария пела священные молитвы Иисуса, святые псалмы, которым она всех учила. Она танцевала, и нежные серебряные и золотые колокольчики на ее платье пели песню Небес. Потом Мария бросила в огонь святые травы Гос­пода, и из костра брызнули разноцветным фонта­ном искры: красные и зеленые, золотые и голу­бые, — быстро поднимаясь к небесам, чтобы ни­когда не вернуться назад, подобно душам «Детей Иешуа», оказавшимся в Раю.

Хук Нортон

Небо постепенно темнело, пока он читал, и пос­ледний лист пришлось дочитывать при слабом свете уходящего солнца. В очаге прогоревшее полено рассыпалось на бледно-серые куски, обнажив тлею­щий жар. Коннелл положил текст на журнальный столик и поднялся. Он добавил в огонь еще не­сколько поленьев, наблюдая за тем, как кора от жара заворачивается и шипит, темнеет и загорается.

Джулиана взглянула на него из-за стола, за ко­торым сосредоточенно раскладывала фотографии фрагментов текста.

—    Это должно было научить их выживанию, — отметила она.

—    Кого?

—   «Детей Иешуа». Они стали формой гностичес­кой секты. А гностики были известны тем, что никогда не выступали на публике с именем Иисуса на устах. Они готовы были признать себя язычника­ми, чтобы только выжить. Чем-то они похожи на тех сегодняшних мусульман, которые, живя во враж­дебных их религии странах, ходят с низко опущен­ной головой. Ты можешь понять, почему лионская резня была особенно ужасна? Любой, кто выжил в ней, сделал бы все, чтобы это с ним больше не случилось.

Языки пламени неожиданно соединились, и огонь ярко вспыхнул, осветив комнату.

—    Я больше не могу, как прежде, смотреть на огонь, — тихо проговорил Коннелл. — У меня пе­ред глазами стоит ужасная картина, как Иренаус истязает тело несчастной, уже мертвой Бландины…

—   Отвратительно, — согласилась она. — Знаешь, они мне вполне симпатичны, «Дети Иешуа». Совсем не страшные.

Она со вздохом отложила фотографию и взгляну­ла на еле слышно тикающие часы.

—    Я сделала слишком много, — вздохнула она еще раз. — Утром все идет отлично, но сейчас я не могу больше это видеть.