День Юпитера

Вроде бы трест этот должен был войти в состав нашего объединения, но под соусом всяческих правд и неправд уклонился от такой чести и остался в пря­мом подчинении министерства.

—    — Желаю успеха,— сказал Боборыкин, вставая.— Ру­ки у тебя развязаны. С богом или с чертом, как сам поже­лаешь.

—    Лучше всего с премией,— улыбнулся я.

—    А ты что, еще не получил?— он удивленно вскинул брови.

—    Получил, спасибо,— сказал я.— Она мне в этой по­ездке пригодится.

—    После успешного выполнения задания по устранению неугодного начальника производственного отдела мне было отвалено восемьдесят рублей премиальных. Я не ожидал от Боборыкина такой щедрости. Поневоле начнешь высмат­ривать, чья там еще физиономия вызывает у шефа отрица­тельные эмоции.’

—    В купе было йушно, и я долго не мог уснуть. На нижних полках вразнобой похрапывали Булыгин и Грачев, верхняя напротив меня пустовала: Битяй к отправлению поезда не явился. То ли опоздал, то ли загулял. Последнее с ним слу­чалось. Как бы то ни было, а одного из членов нашей лихой компании недоставало. Мы ехали в ослабленном составе.

—    Я лежал ничком и смотрел в ночной простор, сквозь который, мягко прогромыхивая, летел чистенький, ухо­женный наш экспресс.

—    Внизу, на столике, лежал черный том мемуаров графа Витте, первого российского премьера, чьими стараниями был заключен почетный Портсмутский мир с японцами после позорно проигранной войны. Павел Федорович вез в столицу трехтомник графа, надеясь одолеть его за от­пущенные нам двадцать дней. Он предпочитал эту литера­туру любой другой. Как и я, Павел Федорович лежал нич­ком, вздыхал иногда во сне и покряхтывал.

—    Булыгин спал на спине. Несмотря на лето и духоту ва­гона, он был в тонких желтых кальсонах. Худая старческая ступня высвободилась из-под простыни, и цвет нижнего белья превратил живую ногу спящего в конечность покой­ника. Только здоровенный нос Ивана Федотовича, сизость которого особенно подчеркивал синеватый полумрак купе, настойчиво причислял его обладателя к нам, жлвущим.