День Юпитера

—    Смотри, Анатолий Александрович,— торжествующе заявил он.— Вот в апрельском отчете на первое апреля у него числится тысяча двести пятьдесят килограммов краски. Килограммов, заметь. А в мартовском,— он отвер­нул нужную страницу другого тома,— в мартовском на первое апреля тоже тысяча двести пятьдесят. Но чего, че­го?! Банок, а не килограммов, понимаешь? А вот накладные. Зугман получал банки, в каждой из которых три кило. По­нимаешь? Простейший нюанс —«кг» и «б». И никто из бухгалтеров этого не заметил, прозевали. Или специально не заметили, это уже не наше с тобой дело. Тысяча двести пятьдесят на два, итого: исчезло две с половиной тонны краски. По рубль двадцать кило, это сколько получается, ну-ка, товарищ инженер?

—    Ровненько три тысячи рубликов, товарищ экстраре­визор,— с какой-то непонятной завистью подсказал я.— Ровненько.

—    Вот эти-то три тысчонки мы с тобой и подвесим гражданину Зугману,— с внезапным холодком в голосе произнес Грачев и тут же с мальчишеским апломбом хлоп­нул меня по плечу:— А ведь мы победили, Толенька, мы!

—    Я представил Зугмана — бледного, с отвисшей че­люстью — таким, каким увижу его завтра. Да, наша взяла.

—    Ты — первоклассная ищейка, Павел Федорович,— сказал я.— Даже завидую.

—    Мне нравятся вот такие персональные "дела,— Гра­чев опустился на кровать и закинул руки за голову, сцепив ладони.— Фу, как гора с плеч. Висел на мне этот бродяга… Понимаешь, когда берешь под колпак одиночку, имеешь свободу действий. Трясти управление сложнее. Это кол­лектив. Вор-одиночка всем привычен. А коллектив, обман­ным путем получивший премию,— это уже переполох. Ты успел убедиться в этом, а?

—    Да,— я последовал его примеру и тоже прилег.— Там виновны двое: Аркадий Борисович и главбух. А зама­раны оказались все. Даже Стасевич. В глазах Боборыкина.

—    Если действовать по правилам, то ты должен был сразу поставить в известность местную прокуратуру,— сказал Грачев,— а потом уже сообщить Боборыкину.

—    Знаю, Павел Федорович.