День Юпитера

Булыгин — не Битяй. С ним не разговеешься. И я был почти счастлив сейчас, что судьба лишила меня в данном случае опекунских забот Геннадия Васильевича, оставив возможность пригласить на ужин этого человека. А следовательно, и рассчитаться за обоих. Я был обязан так поступить.

—    Обязан.

—    Зал был полупустой. Мы сели за один из срединных столиков. Официантка не заставила себя ждать.

—    Граммов четыреста водки,— попросил Аркадий Бо­рисович и вопросительно взглянул на меня.

—    Смотрите сами, Аркадий Борисович. Мйе так вовсе не надо. Вы уж извините меня, я, вероятно, не совсем удачно пошутил. Дело в том, что пью я обычно только ми­неральную. «Ливер», знаете ли, здорово прихватило. Нельзя ни грамма.— Я давно убедился, что это полужиганское словечко «ливер» действует на всех безотказно. Скажи я просто: «печень», сразу же начнутся уговоры. А так…— Ну, а вам, я думаю, четырехсот граммов хватит,— улыб­нувшись, спросил я.

—    Пожалуй, да, даже поменьше. Я, знаете ли, тоже не особо,— быстро согласился он, довольный, что плата за дружескую беседу выйдет вполне умеренной.— Извините, я вымою руки,— сказал он после того, как заказ был принят.

—    Он вышел в фойе. А я тем временем проследовал в дверь, куда скрылась официантка, и попросил счет. Выш­ло около пятнадцати рублей. Я дал шестнадцать, поблаго­дарил и вернулся на место. Любопытство снедало меня по­едом. И отнюдь не праздное. Служебное любопытство.

—    После первой рюмки он заставил меня рассказать авто­биографию. После второй последовало его жизнеописание. Третья была ознаменована цветастым тостом в честь непо вторимых качеств Боборыкина, человека и руководителя, которому Аркадий Борисович,— намекая на это, мой неча­янный компаньон скромно потупил взгляд,— оказал неко­торые значительные услуги. Четвертая посвящалась одному из столпов нашего министерства, «ужасно человечному че­ловеку», ведавшему капитальным ремонтом всех предпри­ятий отрасли. К столпу мой визави тоже, оказывается, был близок, к жене же его, «ми-и-илейшей женщине», Аркадий Борисович испытывал тихое и нежное почтение.