День Юпитера

Костер считался у них безобидной карой. Даже в папском приговоре Бруно было сказано: «поступить по возможности кротко и без пролития крови».

—    Мне стало холодно,— проронила Таня.— Словно мороз по коже пробежал.

—    И у меня кровь застывала, когда я читал про звер­ские расправы,— сказал Игорь.— И в то же самое время я испытывал восхищение. Какую надо иметь стойкость ду­ха, чтобы наперекор всем мракобесам говорить челове­честву правду. А Галилей? Ты, конечно, знаешь, что он первый применил в астрономии подзорную трубу. Так вот, Солнце тогда считалось как бы символом незапятнанной чистоты. Это было непререкаемой истиной. А он открыл на Солнце пятна. И во всеуслышание заявил об этом. Пред­ставляешь? В то время? Низвергнуть Солнце с пьедестала.

Таня поудобнее устроилась на гальке и обхватила ко­лени руками.

Игорь уяснил вдруг, что разговор про астрономию и есть тот невидимый барьер, который сдерживает смутное вол­нение, недавно забередившее душу. Стоит замолчать — и оно прорвется.

—    Солнце,— быстро начал он,— одиночная звезда. Она желтого цвета. А множество звезд состоят на самом деле из двух, трех, а то и четырех. Они бывают еще белые, голубые и красные. Это зависит от температуры. Я понятно говорю, Тань? Да? Помнишь, в Большой Медведице среднюю звез­ду? Среднюю в ручке? Она на самом деле двойная. Если смотреть в телескоп, это хорошо видно. Она состоит из яр­кой и слабой. Яркую называют Алькор, конь по-арабски, а слабую Мицар — всадник.

—    Конечно, Игорек, наука — это здорово,— заметила Таня.— Но почему ты охладел к авиации? Ведь ты бредил самолетами.

Я не охладел к ней,— начал Игорь и запнулся,, только сейчас поняв, что она назвала его «Игорек». Тогда, шесть лет назад, Таня никогда не называла его так.— Не охладел, понимаешь. Я по-прежнему люблю самолеты. Но астрономию я полюбил сильнее. Громко говоря, зов кос­моса заглушил во мне зов стратосферы. Ты не представля­ешь, как это интересно. Подумай, Танюша, и сравни. Свет от Солнца идет к нам восемь минут, а от ближайшей звезды Альфа ОмеГа четыре года. Современный самолет, на кото­ром Громов, Юмашев и Байдуков пересекли Северный по­люс, летел бы туда девять миллионов лет.