День Юпитера

Игорь специально не писал. Он не переносил церемониала встреч и проводов. Гораздо инте­реснее было нагрянуть неожиданно. Обычно он заставал дядю Васю дома. Днем тот отдыхал, а по вечерам пропадал в обсерватории.

Тропинка разветвилась на две,. Более утоптанная про­должала упрямо карабкаться по склону к невидимому от­сюда шоссе, а вторая круто вильнула влево, где среди де­ревьев просматривались белые стены приземистого домика. Дверь была заперта. Игорь обошел дом и заглянул в окна. Никого. Наверно, дядя Вася где-нибудь на рыбалке, поду­мал он. Ключ, как и всегда, лежал под крыльцом. Игорь отпер дверь и вошел. В комнатах стояла мягкая оазисная прохлада. Он поставил чемоданчик на табуретку и разделся до пояса. Все, как прежде. Потемневший от времени дере­вянный макет парусного фрегата на тумбочке. Диван, об­тянутый плюшем. Добротный стол с четырьмя стульями, высокие спинки которых покрыты затейливой резьбой. Не­сколько фотографий на стенах. И книги. Три высокие эта­жерки, плотно набитые трудами мыслителей. Здесь — он это хорошо знал — не было художественной литературы. Только наука. Астрономия, математика, философия, тео­ретическая механика, история. Даже фантастику дядя Вася не признавал. Жюль В’ерн и Герберт Уэллс были для него чем-то вроде шулерствующих интеллигентов. Расхождение во взглядах на этих писателей было единственным проти­воречием между дядей и племянником.

Игорь подошел к одной из этажерок. Тускло-серый ко­решок с выцветшим именем автора. Дальб Фурнье. Повыше название —«Два мира». Он достал книгу. Год издания 1911. Санкт-Петербург. Не один месяц был прожит под впечат­лением от нее. Автор, ирландец по происхождению, излагал здесь свою теорию единства миров: мол, наряду с воз­растающими системами — солнечной, галактической, метагалактической, есть и убывающие системы. То есть, даже человеческий организм состоит из бесчисленного мно­жества микропланетных образований. И на многих, подо­бно тому как мы на Земле, обитают живые существа, только в мириады раз меньшие. Игорь поставил книгу на место. Когда-то она стоила ему трех бессонных ночей. Да и теперь он не мог бы с полной убежденностью ответить, прав или нет ирландский философ.