День Юпитера

Кресты, кресты, кресты…

Казалось, все эти края поросли крестами, и талая вода стекается именно на погосты, сочится сквозь грунт и сукно шинелей на прикрытые ими холодные, обмякшие тела по­гребенных. Кресты, кресты, кресты… Иные стройными ря­дами торчали прямо из воды, сокрытые ею почти доверху, и странно, диковинно очертания их преломлялись средь прозрачной влаги, словно утверждая потусторонность того, чуждого и таинственного пока для живущих мира. Кресты, кресты, кресты… Белая Русь представлялась теперь Жене непрерывной цепью солдатских кладбищ, и не Белой, а Скорбной Русью следовало бы назвать ныне эти места. Кресты, кресты, кресты… И вот один из них. И неказистые буквы, отразившие исчезнувшую здесь человеческую жизнь — «Прапорщик Огарев В. В.». Дата рождения и дата смерти. А рядом она, Женя, с маленьким обрывком этой короткой благородной жизни в душе. Сможет ли она быть такой же, как этот бедный Володя? Сможет ли? Многое довелось увидеть на фронте. Слишком многое. И если умом как-то начинаешь понимать некую иную суть войны, иную, не такую, какой виделась она из Голутвина, и гонишь от себя эту страшную мимолетную мысль, боясь, как бы она не пришла еще раз, ведь ум приходит в несогласие с сердцем, ибо сердцем она теперь еще более русская, еще более сла­вянка, еще более россиянка, чем была раньше. А раздор ума и сердца — это гибель. Как от пули.

Женя рывком поднялась, кровь отхлынула от головы, перед глазами сразу потемнело, мир вдруг расплылся, и она внезапно вспомнила солнечное затмение, случившееся вскоре после начала войны, девятого августа четырнадца­того года. Оно началось в полдень. Зловещая тень медленно под истошное мычание коров наплывала на солнце, в по­степенно чернеющем небе начали проступать неурочные, омертвелые какие-то звезды, где-то неподалеку протяжно заголосила баба, и юродивый ее клич возносился к умира­ющему солнцу мольбой и страхом. И ей было тогда очень не по себе. И подумалось еще — это рок, знамение божье.

Вывел ее из оцепенения едкий скрип колес. Потом за спиной по тишине полоснула гармоника, и следом просту­женный голос захрипел песню о боях под Варшавой.