День Юпитера

Спасибо, милая барышня,— сказал он, закончив чтение.— Какой бы финал ни имела эта война, история ее должна сохранить примеры истинной преданности родине. Не государству — родине. Этим и велики мы, российский народ. Жаль только, что многие по-разному понимают эту самую преданность. Но даже сие не умаляет величия наро­да… А письмо мать получит, обязательно получит. Только я с вашего позволения сниму копию.— Он встал, вытащил из кармана висевшей на стене шинели огрызок карандаша, посмотрел с сожалением на его размеры и, по-прежнему оставаясь стоять спиной к Жене, повернул к ней голову, охватил с ног до головы внимательным взглядом и спросил в упор:— А вы не пытались писать домой что-нибудь по­добное?

— Нет,— машинально ответила Женя и подумала, что такое она все равно не сумела бы написать.

Сырой западно-европейский март был уже разъеден сладковато-смертельным привкусом газов, напитан кровью двух наций, истязающих друг друга у Вердена — почти триста тысяч человек успели лечь там костьми за три неде­ли, на берегах Венецианского залива итальянские караби­неры открыли шумную перестрелку с разношерстным вой­ском императора Франца-Иосифа, а в набрякших, тающих снегах Белоруссии на подступах к Нарочанским озерам двадцать дивизий второй русской армии обустраивались в затылок друг другу на исходных позициях, чтобы вот-вот ринуться на выручку Франции.

В это же время Владимир Ильич Ленин в тиши цюрих­ской кантональной библиотеки обдумывал ближайшие судьбы человечества и напряженно работал над рукописью под условным названием «Империализм, как новейший этап капитализма». Своим чередом текла и обыденная жизнь: лейтенант де Голль и поручик Тухачевский в офицерском лагере для военнопленных где-то в Саксонии яростно спорили о роли танков в сражениях будущего, немецкий гимназист Эрих Мария Ремарк писал сочинения на казен­ную тему «Почему Германия выиграет войну», трудовой московский люд бурлил в километровых очередях у продо­вольственных лавок, в ящике стола Алексеева вторую не­делю пылился важнейший документ, под которым все еще отсутствовала августейшая подпись, а единственный оче­видец, зафиксировавший тремястами строк дневника хро­нику • событий, происходивших в Ставке шестнадцатого марта, оставлял нам и следующие шесть: