День Юпитера

Режим работы начальника штаба фронта Михаила Федоровича Квецинского был еще жестче. Ложась спать не ранее пяти часов утра, он в поло­вине десятого уже был на ногах, делая еще полуторачасо­вой перерыв для сна после обеда.

Стол их был на троих человек, но генерал-квартирмей­стер фронта Лебедев находился в отъезде, и сегодня они завтракали вдвоем. Квецинский был недоволен Эвертом, но старался казаться благодушным. Утром он со своим адъю­тантом прапорщиком Масловским битый час употребили на разгадывание одной из резолюций главнокомандующего. Почерк его был вопиюще безобразен: огромные буквы, со­ставленные из невообразимого частокола каких-то толстых палок, столь же непонятные, как азиатские иероглифы. Мысль его всегда опережала руку. Иногда среди текста торчало нечто, абсолютно к нему не относящееся. Сегодня же его ошарашило слово «Мария», встрявшее между воен­ных терминов. Лишь с помощью адъютанта главнокоман­дующего капитана Некрасова удалось догадаться, что тот намеревался написать не «Мария», а «армия».

—    Какие новости, Михаил Федорович?— осведомился Эверт, разрезая на кусочки ростбиф.

—    Мы обработали последние сводки из армий. На фронте теперь сверх комплекта сто пятьдесят четыре ты­сячи человек. Безоружных двести восемьдесят шесть тысяч.

—    Как с обувью?

—    Сорок четыре процента сапог в хорошем состоянии, тридцать два годны на короткое время, а двадцать четыре процента солдат вообще без обуви — кто в чем.

—    Доложили Ставке?

—    Доложено. Я повторно просил также увеличить нам норму вагонов для подвоза снарядов на время операции.

—    От Смирнова вести есть? Лично от него, я имею в виду.

—    Пока нет.

—    А из Могилева?

—- Обычный ответ: «Окончательное указание относи­тельно начала операции испрошу по возвращении государя императора в Могилев. Алексеев».

Эверт исподлобья взглянул на Квецинского, и ему по­думалось, что начальника штаба не зря прозвали «Вием». Лохматые, всегда насупленные брови, иссиня-черные —• ну, чистый гоголевский Вий.