День Юпитера

Двое малышей возились за ее спиной на папиной койке.

—    Я — Женя Голубева,— назвалась девушка.— Вер­нулась вот.

—    А…— женщина выпрямилась, отряхивая с рук мыльную пену.— Подумалось, соседка, Шуберская.

—    И засуетилась. Поспешно развязала затянутый между косяком и дверной ручкой шпагат и отворила вторую ком­нату, уверяя, что не пускала туда никого, даже детей, и все там цело-целехонько.

—    Женя поставила на свою кровать казенные пожитки и присела на краешек стула, смахнув прежде плотный слой пыли. Мария, как звали беженку, оказалась общительным, сразу располагающим к себе человеком. Опустившись на табуретку, она незамедля выложила все о своей жизни.

—    Жили мы с Михасем у рэйтановском имении Грушэвка, что пад Ляховичами,— начала она, погрозив паль­цем шалящим девочкам.— Правда, раньше оно прозывалось Грошэвкой. Грошэй у пана. Рэйтана была куча, их не счи­тали, а меряли мерами, вот и пошло — Грошэвка. Но потом понасадили люди груш, и стали прозывать его ГрушеБкой. И я в этом имении прачкой работала, как и тут. А Михась кухциком, поваром, значит. Он и на фронте сейчас кухцик. Где-то у озера Нарочь его полк… А сам Рэйтан ничего, добрый был. И сыны его приезжали из-за границы, из Кракова. Учились они там. И все на помурованный домик ходили .смотреть.

—    Женя хотела спросить, что это за «помурованный до­мик», но не решилась перебить свою постоялицу.

—    А когда старый Рэйтан помер,— продолжала Ма­рия,— то кони и катафалк были убраны черным крепом. А мы, молодые девки, после похорон порезали этот черный креп себе на хустки. Но сама я родом с имения Начь поме­щика Чарноцкага. Деревня Перехрестье. Не слыхала? Это Ляховичской волости Слуцкого уезда. Это я теперь Кумей- ша, а в девках была Ксенжик. В Перехрестье все Ксенжики. И батька мой, и дед, и дедов дед — все батрачили на Чар­ноцкага. Богатый он был. А старый Чарноцки, говорили, бился в отрядах Кастуся Калиновского против царя. Потом его приковали к тачке, и строил он фарштат в Бобруйске. А бабушка Чарноцка в девках была с Жеромских.