День Юпитера

Цивилизация! Да такой дья­вольщины никакой зверь себе не позволит…

—    Ну, положим, любезнейший мой господин подпору­чик,— с покровительственной ноткой ответили ему,— газы- то первые применили немцы. Помнишь, в апреле потравили одной атакой пять тысяч французов? Англичане сумели ответить только в сентябре. Но скоро и мы здесь побалуем гансов да михелей.

—    Они ненадолго умолкли, чиркнула спичка, и по вагону поплыл запах папиросного дыма.

—    Как подумаю,— кашлянув, сказал тот, кого назвали подпоручиком,— что меня, дворянина Друцкого, бесспор­ного потомка Рюриковичей эти вандалы -могут стравить, как последнюю крысу… Дрожь, черт, берет. И так сидишь в землянках с этим быдлом, вонь, пакость, смрадище… для этого ли рождены, Коля, для этого ли?.. Уж за одно то немцев ненавидеть надо, что в окопы меня загнали…

—    Женя почувствовала, как щеки ее запламенели от по­следних слов. Казалось, коснись их пальцем — обо­жжешься. Как он смеет, этот тонкогубый — почему-то подпоручик представлялся ей именно таким — говорить такую мерзость про русских солдат! Быдло! Наверно, он пьян. Наверняка пьяный. А если ей случится попасть под начало такого вот офицера?

—    В это время в конце вагона, что находился по ходу по­езда, едва слышно пиликнула гармошка и донесся тихий, словно пел кто-то ехавший на крыше, баритон:

—    Кружится, вертится шар голубой, Кружится, вертится над головой…

—    Вот видишь,— встрепенулся за стенкой подпору­чик,— вот видишь, Коля, какое быдло! Святую вещь пере­иначили!

—    Кружится, вертится, хочет упасть. Кавалер барышню хочет обнять…

—    Эй, скотина, живо прекрати!— выкрикнул подпо­ручик.

—    Пение оборвалось. Разбуженный криком младенец громко заплакал.

—    У тебя нервы, Саша,— сказали за стенкой.— Ну и пусть бы мурлыкал про свой шар. Тебе-то что.

—    Как что!— возмутился подпоручик.— Испохабить святая святых. Святыню мою, понимаешь? «Шар голубой, шар голубой»,— и, грязно выругавшись, он продолжал:— Алексей Палыч Титов, командир лейб-гвардии его вели­чества Финляндского полка, в гробу бы перевернулся, ус­лышь такое…