День Юпитера

Прежние пурпурные стены были сейчас ослепительно белы, свежая изморозь окутала кирпичи и неестественно, таинственно сияла, пе­реливаясь, вспыхивала под лунным светом. Видимо, какой- то особой влажностью был напитан нынче воздух, и камень заиндевел, поразив Алексея Ермолаевича странной красо­той. Захотелось даже зажмуриться, и он на миг уступил этому внезапному, детски-непосредственному желанию. Жаль, что тогда, в ноябре, подумал Эверт, в первый и неповторимый приезд императора в Минск, когда они по желанию его высочества долго кружили на автомобиле по ночному городу, Николаю Александровичу не довелось ли­цезреть эдакое-то великолепие. Навек бы запомнился вен­ценосцу приезд сюда и личное вручение главнокомандую­щему Западным фронтом погон и аксельбантов генерал- адъютанта. А когда спустя месяц царь второй раз посетил Минск, то пробыл здесь недолго, сразу же отбыв вместе с ним в районы расположения пятой и двенадцатой армий, состоянием которых, как ни странно, остался весьма удов­летворен. И горячо советовал немедля приступать к орга­низации партизанских отрядов, по образцу пяти эскадронного отряда поручика Пунина, созданного Северным фронтом и весьма удачно действовавшего в германских тылах. Это было две недели назад, и Эверт сразу же послал офицера в Псков, дабы изучить опыт соседей. Командиро­ванный должен был вот-вот возвратиться.

—    Что партизаны, думал Алексей Ермолаевич, по-пре­жнему не сводя взгляд с белого изваяния костела. Хлопот­но и мелко. Нужно другое. Рейды поручиков Пуниных — булавочные уколы. Да и к чему в век цеппелинов и пулеме­тов возрождать партизанщину кутузовских времен? Что было, то было. Иные нынче времена, иная и стратегия… И снова мысли его вернулись к докладу Беляева. А что, ес­ли, подумал он, что, если — самим атаковать? Сейчас, пока дороги не развезло и немцы менее всего ждут нашего уда­ра? Предвосхитить? Хотя непохоже, чтобы они планиро­вали наступление. Неожиданно атаковать? Это — выход…

—    — Это — выход,— невзначай повторил он вслух, и мысли его вновь обратились к прошлому.— Вспомни, Алеша, вспомни,— сказал он себе,— доблестный семьдесят восьмой.