День Юпитера

Первым делом, конечно, на Кальварию, поклониться могилам бабушки и мамы. Маму-то она еле-еле помнит. И даже не ее саму — тенью остался в дет­ской памяти черный силуэт гроба, дроги, выпачканные осенней грязью, и дождь, дождь, дождь. А вот похороны бабушки помнятся отчетливо, во всех деталях. Что и гово­рить, недавно, в десятом году покинула их эта родная душа, пять лет назад. И тоже в осень, и тоже в грязь. Словно сговорились помереть в октябрьское ненастье. А в их до­мике, на Михайловской близ Свислочи, приютились с лета какие-то люди. Отец в день отъезда сжалился и пустил на время незнакомую беженку с двумя детишками. «Пусть живут, пока вернемся. Не обеднеем». Он всегда был таким… Эх, если бы он знал, что дочь уже рядом с ним, пусть и да­леко на расстоянии, но в такой же шинели и погонах. Оба они в одной армии, а это уничтожает разделяющие их не­известные версты. А если бы и вправду узнал? Вот бы ра­зозлился. С виду, конечно, а сам втайне был бы рад. Ведь все равно она не сумела бы продолжать жить так, как прежде. Слишком много горя вокруг. И чем скорее удастся выпихнуть германцев из России, тем лучше. Ведь как Рос­сия стала чуть избавляться от них, не дала кайзеру каких- то там выгод по торговым договорам, так и поперли войной. Зверье! Что они вытворяют в русской Польше и здесь, в Белоруссии! Читать и слушать страшно. Нельзя в такое время сидеть дома. Ведь даже оккупированные славянские земли они назвали по-новому — «Территория Оберост». Может быть, то, что папу мобилизовали и увезли куда-то за море, явилось лишь толчком для решения, давно и неза­метно созревшего в груди. Как бы там ни было, а дело сделано.

—    Женя оглянулась на окно, в морозные узоры которого по-прежнему била вьюга, и обмакнула перо в чернильницу. Пока тетка в церкви, а сестры на гаданье, надо оставить им прощальное посланнице. И обязательно шутливое, чтобы- поменьше ойкали да всхлипывали, когда обнаружат ее от­сутствие. «Дорогая тетя,— вывела она, задумалась и про­должила, закусив губу.— Отныне императорскому семей­ству Гогенцоллеров несдобровать. Я ухожу войной на кайзера…» Однако больше ничего путного в голову не при­ходило, и вскоре, устав и разозлившись на себя, Женя от­ложила ручку.