День Юпитера

Даже не бросил, а отряхнул с руки, как грязь, которой нечаянно коснулся. Когда речь шла о Грачеве, все было правильно: Павел Федорович обрел большие права, уважение к Боборыкину и остался в неве­дении относительно подоплеки событий. У меня преиму­ществ незнания не было, мощь длани Степана Ольгердови- ча я знал и нисколько не сомневался, что замысел свой он способен провести в жизнь.

—    У вас, оказывается, что-то вроде мафии,— с вне­запным раздражением сказал я Битяю.

—    В каком-то роде, а не вроде,— живо срифмовал он.— Но почему у вас? Ты — полноправный ее член. Не думаю, Что станешь глупить и поменяешь быка на индюка. И пой­ми: я и ты — ревизоры, а точнее — обследователи. В нутро залазим. А если ты знаешь, существует врачебная тайна. Тайны… И негоже кричать о них на каждом перекрестке…

—    Я встал и подошел к окну. День был какой-то чудной. С сумасшедшинкой. Но полезный. Море отхлынуло, и час отлива обнажил дно… А ведь я мог и не увидеть его. Бобо­рыкин поступился и самолюбием, и гордостью, расплачи­ваясь за некий свой грех возвышением человека, которого собирался уволить. Может, стоило послушать, как он станет распинаться передо мной за неведомые ему грехи ми­нистерского начальства? Послушать, а потом отвергнуть предложение? Нет, не стоцло. Хватит бедняге и одной эк­зекуции.

—    Я повернулся к Битяю, достал из бумажника три рубля, те самые, реликвию, и положил их на стол.

—    Готовь, Геннадий Васильевич, табличку к новому экспонату: «Трояк очередного заместителя начальника ре­визионного отдела гражданина Икс, честно заработанный им в ресторане «Соболь».

—    Ишь, хранил. А я свой давно промотал. Что ж, дар щедрый, но он недолго залежится в музее.

—    Тогда будешь виновен и в хищении экспонатов.

—    А почему «и»? В чем я е1це виновен?

—    Как это говорил Грачев, подумал я, и сразу вспомнил: «Должен он, фискал, над всеми делами тайно подсматри­вать, и кто неправду учинит, должен фискал назвать его пред всеми». Подсматривать-то подсматриваем и мы, ны­нешние.