День Юпитера

Он был элегантен сегодня. Синий костюм, светло-синяя рубашка, галстук в мелкую крапинку. Наконец он остановился, достал из кармана пиджака ка- кие-то бумаги, просмотрел и сунул назад. Потом подошел к селектору и нажал клавишу.

—    Слушаю,— откликнулся "Боборыкин.

—    Добрый день, Сергей Сергеевич. Просил бы принять меня на несколько минут.

—    Хорошо,— сказал Боборыкин.— Вскоре вас вызовут.

—    Матовый квадратик погас.

—    У нас есть другие пути,— не глядя на меня, сказал Битяй.— Более верные. Мы изберем их.

—    От него пахло сыростью мартовской улицы, я уловил этот запах и невольно поежился.

—    Боборыкина я знаю давно,— продолжал Битяй, оборотясь ко мне.— С самого начала. Еще с тех пор, когда объединение наше сидело в полуподвале. И вот какой-то дворовый малыш, светленький такой пацаненок, подру­жился с нами и считал, что мы страшно боимся шефа, и всегда предупреждал о его появлениях. Ляжет на при­ямок, когда увидит, что Боборыкин появился во дворе — вход в контору был со двора,— и кричит нам в окно: «Шу­хер, козявки, главная козявка идет!» С тех пор я отношусь ко всем нам, как к козявкам. К Боборыкину тоже. Пусть как к главной, но как к козявке. И только.

—    Малыш неплохо понимал жизнь,— сказал я.

—    И меня научил,— улыбнулся он.— Я ему до гробо­вой доски обязан.

—    Дверь приотворилась, и секретарь пригласила Геннадия Васильевича к Боборыкину.

—    Я попытался снова взяться за текущие дела, но сосре­доточиться не смог и не стал насиловать себя.

—    Битяй вернулся лишь через полчаса. Не успел он сесть, как явился запыхавшийся Грачев.

—    Привет,— выдохнул он с порога.— Не знаете, зачем я понадобился Боборыкину? Позвонили и сказали срочно прийти.

—    Не знаю,— сказал я, взглянув на Битяя.

—    Понятия не имею,— сказал тот, прикуривая. После минувшего получаса он был краснее обычного.

—    Прости, Геннадий Васильевич,— смутился Грачев,— Мы с тобой уже две недели не виделись, а я даже поздоро­ваться забыл.