День Юпитера

—    Акт был подписан с возражениями. Они содержали, мягко говоря, ахинею, туманные намеки на некомпетент­ность ревизора и походили в целом на негодование изба­лованного ребенка, которого посторонний пытается при­звать к порядку. Не мудрствуя лукаво, я взял лист бумаги и написал заключение, где полностью разделил выводы своего коллеги. Потом взялся читать проект приказа. Кон­статирующая часть была длинновата и расплывчата. Сле­довало заменить пять-шесть фраз двумя-тремя, но более резкими. Павел Федорович согласился и тут же переделал начало. Я поставил визу и спрятал материалы в папку. С этим делом было покончено. Оставалось ждать, когда Боборыкин заведет «дело Стасевича». И ждать, видимо, придется недолго. Завтра он должен увидеть и заключение, и визу. А в довершение услышать разъяренный вопль Ка­зимира Антоновича…

—    Чего пригорюнился, Анатолий Александрович?— спросил Грачев, возвратившись к книжным полкам.

—    Пытаюсь решить, почему поддерживаю тебя, а не Сергея Сергеевича.

—    И почему же?

—    Пока не знаю.— Я пожал плечами, и это был вполне искренний жест.— Сказать, что зло не должно оставаться безнаказанным,— значит покривить душой. Я уже оставлял его без возмездия. И в более крупных масштабах. Да и не люблю громких фраз. Скорее всего, утверждаю себя в гла­зах Боборыкина. Может, несколько странным образом. Утверждаю, идя наперекор ему.

—    Ты утверждаешь себя в собственных глазах, а не в глазах Боборыкина,— сказал Грачев.— Корень, наверно, в этом.

—    Возможно,— согласился я.— Со стороны виднее. Особенно тебе. А все-таки нелегкая у нас служба, не так ли? Требует нервишек.

—    Я недавно освежил в памяти историю фискальст­ва,— сказал Грачев, попросил разрешения закурить и достал «беломорину».— На хлопцев было немало жалоб.

—    Это естественно.

—    А тот знаменитый обер-фискал Нестеров, который и сына обучал фискальству, кончил плохо.

—    Что с ним приключилось?

—    Проворовался сам.