День Юпитера

И бредит во сне. Вчера вот все какие-то миллионы вспоминал, кричал про пропасть какую-то… Ты хоть слышал? Да где там, храпел все время, где тебе слышать, как мальчик изводится.

—    Отец пробурчал что-то невнятное, и они ушли к себе. Знали бы вы, как этот ваш мальчуган растранжиренные миллионы затушевывает, подумал я, как по дармовым трактирам трояки песенками сшибает, звонки анонимных доброжелателей выслушивает… Дрема долго одолевала мозг, он отчаянно отбивался, сознание то проваливалось в какие-то странные миры, то выскальзывало из них, чтобы тут же снова провалиться. Бесплотную мою тень подхватил вдруг какой-то неведомый вихрь и мгновенно перенес в ле­дяное предвечерне лесной дороги, петлявшей по древним хребтам.

—    …Я стоял у развилки с указателем «Миаштруда», со стороны проселка доносился приглушенный гул двигателей, и тогда я понял, что с прииска везут те три миллиона, до­бытые мною,— два погибших, в цинковой оболочке, и один, сверкающий золотой россыпью. Их было три, и я знал это; три, иначе бы не выделили в сопровождение три милицей­ских грузовика. Впереди спиной ко мне застыл регулиров­щик, его портупея, осыпанная инеем, тускло отсвечивала зияющую меж неподвижных хмурых туч луну. Гул моторов постепенно приближался, вот уже полыхнули на провисших от тяжести снега еловых лапах лучи фар, и тонкий стрекот мотоциклетных движков явно слышался в мощном храпе дизелей. Регулировщик сделал шаг, встал вполоборота ко мне, хищно осклабился, и лунный свет выхватил из сумрака знакомую жухлую кожу шеи. Я вздрогнул, узнав Михаила Алексеевича. Он поднял жезл и направил в сторону, где — это я знал наверняка — дорога обрывалась пропастью. Но он этого не знал, а я, я-то знал и хотел вскричать, предо­стеречь, но голос не повиновался, язык окостенел и намер­тво сросся с зубами. Ни слова не мог я выдавить, и только невнятный, глухой звук, похожий на бессильное рычанье, с трудом вырывался из меня и, застывая на лету, превра­щался в льдинку.

—    Этот страшный человек —- жуткое, заиндевевшее на дороге изваяние — направлял богатства страны в черную бездну, в вечное пожирающее без донье, а я только и мог, что скрежетать челюстями от ярости, не в силах сдвинуться с места ни на йоту…