День Юпитера

—    Загремел оркестр, и ресторанная карусель подхватила нас, завертела в эхе гулких от деревянных стен песен, в звоне фужеров, в шутках и анекдотах на грани приличия, в брудершафтах, танцах и тщетных попытках Геннадия Васильевича раскачать дебаркадер… Потом всю эту суто­локу враз заслонили собой внезапно широко раскрывшиеся глаза Лены, когда мы якобы невзначай поцеловались средь устало-медленного блюза. Заслонили, отстранив гортанный клекот, и не отпустили уже больше…

—    Точно из потустороннего мира донесся до меня голос Геннадия Васильевича, роняющего над столом хмельное стихотворное откровение, в котором, однако, четко просту­пала служебная нотка:

—    Я и с французом пью, была бы только кружка, Потом в штыки, «ура!»— и кончена пирушка!

—    Слова Грачева крепко, видимо, запали в Витяеву душу.

—    Когда оркестр исчерпал программу и мы болтали о раз­ных пустяках, позади нежно плеснул скрипичный аккорд, заставив нас обернуться.

—    Ваня!— Степан Ольгердович вскочил.— Иван Ива­нович!

—    Перед нами, поставив ногу на стул и опершись на колено локтем, стоял смуглый пожилой мужчина в старомодном черном костюме с засаленными лацканами.. Он молча кив­нул, бережно опустил смычок на струны, и в дымной синеве заструилась грустная, берущая за душу мелодия: «Я иду не по нашей земле, просыпается хмурое утро, вспоминаешь ли ты обо мне, дорогая моя, златокудрая…» Смычок стлался по струнам, исторгая трепещущие звуки, а Степан Ольгердо­вич тем временем украдкой поведал мне, что Иван Ивано­вич — старинный его знакомый, бывший ревизор город­ского управления торговли, изгнанный за какие-то там грехи и кормящийся ныне за счет скрипки в заведениях, персонал которых некогда бледнел при его появлении на пороге. Грубоватое, неухоженное лицо этого человека было тем не менее симпатично. «Я тоскую по русским полям, эту боль не унять мне без них, и по серым прекрасным глазам, как мне больно без них…»— пела его потрескавшаяся скрипка. С какого-то из столов ему авансом прислали бу­тылку «Мадеры».