Большой космос

Мне отвратительно было бежать от них, как кошка бежит от собаки, и доставлять им то самое удовольствие, которого они искали. Если они собирались мучить меня, пусть лучше найдут меня в моем логове и доведут свое дело до конца там. Я безумно жаждал свободы, но думаю, что на самом деле еще больше боялся превратиться в робкую полоумную развалину, как тот француз, чем погибнуть в неравном бою.

Поэтому я вернулся назад, смело подошел к столу, не видя и не слыша никого поблизости, от души наелся той снедью, что там лежала, а то, что осталось, отнес в свою хижину. Потом я нашел несколько длинных палок и соорудил из них что-то вроде грубой решетки, преграждавшей вход; если бы она и разлетелась вдребезги при нападении, я бы по крайней мере проснулся от шума, когда кто-то попытался бы ворваться. И наконец я положил самую тол­стую палку и еще что-то тяжеленькое рядом со своим соломенным ложем и улегся спать.

Это была беспокойная ночка. Несмотря на то что я провел целый день на ногах, мне не удалось уснуть. Все страхи, загнанные внутрь дневными делами, всплыли на поверхность, а шепот, вздохи, шелест и стуки, не прекращавшиеся в лесу всю ночь, стали прекрасной питательной почвой для них. Мое воображение перетолковывало даже вполне опознаваемые звуки, такие, как уханье сов, и превращало их в голоса тех отвра­тительных существ из собачьего питомника фон Хакелнберга. Я слышал звук быстрых шагов по сухой траве какого-то маленького зверя, а представлял себе мальчиков-бабуинов, кру­жащих вокруг моей хижины. И все-таки разбудило меня и прогнало сон в предрассветный час вовсе не воображение: я уставился на серый квадрат дверного проема и напряг слух, стараясь уловить умолкнувший звук, услышанный сквозь сон. Это был долетевший издалека звук, который ни с чем не перепутать; он выводил такую длинную, завершающую ноту, как охотник, отзывающий своих собак в конце охоты. Луна в эту ночь приближалась ко второй четверти; аллеи леса должны были быть хорошо освещены. Холодный предрассветный воздух проник в хижину через ее решетчатые стены, и я зябко поежился.

Как только взошло солнце, я сделал все от меня зависящее, чтобы сбросить с себя чувство оцепенения и беспомощности. Мои планы пока не сформировались; у меня были только самые общие идеи, которые я никак не мог отважиться соотнести с фактами, которые успел узнать, потому что боялся утратить веру в возмож­ность спасения.