Большой космос

поникшей от печали о погибшем возлюбленном,

У красной ветки и у белой ветки, Печаль бесконечна,

Я, Шерриад, сын моей матери и Морреда, клянусь,

Помнить свершившееся зло. Всегда, всегда.

Все замерло: унылые и задумчивые лица, натруженные руки, усталые тела. Крестьяне сидели неподвижно, а вокруг сгущались теплые и дождливые южные сумерки. Они слушали песню, похожую на крик серого лебедя над холодными морями Эа, тоскующую и печальную. Песня кончилась, но они еще несколько минут сидели неподвижно.

—    Странная музыка, — неуверенно произнес один.

Другой, исполненный уверенности в том, что остров Лорбанери во все времена был центром вселенной, сказал:

—     Чужая музыка всегда странная и тоскливая.

—     Давайте послушаем вашу, — предложил Ястреб. — Я бы с удовольствием послушал веселую песенку. А парень всегда поет только о древних героях.

—     Я спою, — сказал тот, кто говорил последним. Он откашлялся и запел песню о крепкой и толстой бочке вина, и хей, хо, и вот как! Но никто не стал подпевать, «и хей, хо» повисло в воздухе.

—     Сейчас никто не умеет петь по-настоящему, — сердито сказал певец. — Это молодые виноваты. Вечно они все переиначивают, а старых песен не знают.

—     Дело не в этом, — сказал худой человек. — Сейчас все делают неправильно. Нет удачи в делах.

—     Да, да, да, — просипел самый старый. — Не везет нам. Ни в чем нет удачи.

Больше говорить было не о чем. По двое-трое жители разошлись. Остались только Ястреб с Арреном. Ястреб засмеялся, но невеселый это был смех.

Пришла застенчивая жена хозяина гостиницы, постелила гостям на полу и ушла. Они легли спать. На балках у них над головой жили летучие мыши. Всю ночь зверьки влетали и вылетали через незастекленные окна, пища тонкими голосами. Только на рассвете они вернулись на свои места, свернулись маленькими аккуратными серыми комочками и повисли на балках вниз головой.

Может быть, это мыши мешали Аррену спать. Он уже много ночей не спал на берегу. Его тело отвыкло от неподвижности земли. Поэтому, когда он засыпал, ему казалось, что он качается, качается… а потом он куда-то проваливался и, вздрогнув, просы­пался.