Большой космос

Коркханн, ни секунды не колеблясь, прицелился в новояв­ленного «короля», и даже тени сострадания и сожаления не мелькнуло в его желтых глазах. Атомная пулька вонзилась Тейну в грудь. Он весь почернел, пошатнулся, как бы отка­зываясь смириться и с разрывавшей его смертью, и с полным крахом всех своих замыслов и надежд. Каким-то последним усилием, уже неуверенно, но все так же величественно и горделиво он повернулся обгоревшим лицом к толпе, которая не могла видеть происходящего на балконе, медленно повалился на балюстраду, переломившись надвое, да так и остался висеть, безжизненно и недвижно. Хотя толпа все еще ничего не понимала, но шум прекратился, и воцарилась мертвая тишина.

Коркханн с фанатичным, стеклянным блеском в глазах уже направлял свое ружье на Веврила, когда Гордон крикнул:

—     Нет! Пока он здесь, он опасен!.. — и перелетев над дымящимися трупами графских приближенных и стражников, схватил ххарна. Тот оказался необычайно тщедушным и легким. Гордон высоко поднял его, и прежде чем тот опомнился, с силой швырнул вниз, в притихшую, настороженную толпу, которая, не разобравшись в чем дело насмерть его затоптала. За те секунды, пока падало дряблое тело, Гордон все же успел ощутить телепатический удар, но настолько слабый, словно никому конкретно не предназначенный, что сознание его оста­лось по существу не задетым, и Гордон с облегчением и чуть снисходительно улыбнулся. Вот и подтвердился слух о том, что ххарны отчаянно страшились смерти. Что ж, с самонадеянным Веврилом покончено. Да и вообще одержана решительная победа над врагом!..

Коркханн, так и не выстрелив, опустил ружье, вместе с Гордоном и Беррелом подошел к балюстраде. Внизу все еще стояла напря­женная тишина. Подданные в полной растерянности пялились на труп своего повелителя. Голова его покачивалась, длинные волосы развевались под ветром.              _

Гордон и его друзья понимали: тишина чревата взрывом. И в этот критический момент, когда все вокруг выжидательно замерло и само время, казалось, остановилось, Шорр Кан проявил ту бы­строту реакции и спасительную сообразительность, которыми в глубине души всегда восхищался Гордон. Бывший диктатор, чуть перегнувшись через балюстраду и театрально вскинув руки, крикнул в толпу: